a_staska (a_staska) wrote,
a_staska
a_staska

Category:

Всё повторяется..

Отредактировала и дополнила большой текст про город детства, море и свою большую семью. Целиком он сюда не помещается, так что буду выкладывать по частям. Пусть будет, на случай если мой дорогой ноутбук снова умрет.

I

Когда мне исполнилось три месяца, родители завернули меня в байковое одеяло, собрали чемоданы и купили билеты на самолет. Маленький Як-40, летавший из Белгорода в Новороссийск. И первое лето своей жизни я провела в доме бабушки и деда на берегу Черного моря. Наверное, тогда я только ревела, ела и, убаюканная завыванием бесноватого норд-оста, засыпала, улавливая во сне дыхание соленого нечта. Но с каждым годом, снова и снова возвращаясь в Новороссийск, я понимала, что это место уже ничем не вытравить из сердца. Оно словно впечаталось где-то внутри, наделив меня безграничной любовью к морю и вечному лету, рассыпав по всему детству горсти сладкой жердели, теплых слив и пряные ароматы предвечерних гор. И даже сейчас, когда уже нет в живых дедушки и бабушки, когда от детства остались лишь осколки цветного стекла, я часто представляю себе наш необъятный двор, полный тайн и темных углов дом и дорогу к морю, усыпанную горячим гравием.

Бабуня и дедуня, 1937 год


II

Новороссийск вырос на берегах Цемесской бухты всего полтора века назад и очень быстро превратился в крупный порт. Со временем, когда центр заполнили первые высотки, город начал расползаться маленькими домиками по склонам гор, разворошенных гулкими взрывами цементного завода. Наш дом был как раз в таком месте, которое здесь называли Балкой. Чтобы добраться до него, нужно было проделать пеший путь, преодолевая крутые подъемы под пение цикад и лай соседских собак. Дом был предпоследним на крутой и высокой улице. А дальше начинались склоны Маркотхского хребта – «ежевичных гор», дикая местность, где били ледяные ключи и росла та самая ежевика, которую вслед за местными мы называли ажиной. Здесь старики пасли своих коз, а мы ловили потешных крабов в холодном озерце и возвращались домой поздно вечером, исцарапанные, с черными от ягод пальцами и губами.

В колючих кустах ажины недалеко от нашего дома прятался старый маяк, который давным-давно освещал кораблям вход в бухту. Отец хорошо помнил те времена, он часто приходил сюда вместе с моим дедом, когда был маленьким. Также как и я теперь сопровождала его в подобных прогулках. Мы спускали с цепи собаку Боцмана – наполовину овчарку, наполовину дворнягу - и поднимались к маяку. Отсюда город казался туманным миражом со скругленным горизонтом. Справа за гору валилось большое красное солнце, и я пыталась увидеть зеленый луч, о котором рассказывал отец. А потом, когда солнце пряталось за край горы, мы смотрели на город и бухту. Огромные портальные краны ворочались со страшным грохотом, вдаль разбегались улицы, а на другом конце бухты как светлячки разгорались огни. В сумерки это было просто сумасшедшее зрелище. Тогда горизонт стирался, и становилось непонятно, где заканчивается небо и начинается посеревшее море.

Я донимала отца вопросами, а потом жадно слушала его неторопливые рассказы. Он вспоминал, часто моргал и прятал влажные глаза в клубах сигаретного дыма. Вспоминал своего отца, моего деда, который часто брал его на свою баржу «Волжанку», возившую песок с дальних берегов. Вспоминал, как свалился однажды за борт и барахтался в соленой воде, пока дед не вытащил его за шиворот. Да еще старые корабельные часы. Когда «Волжанка» состарилась и ее пришлось топить прямо в бухте, дед забрал со своего судна только эти часы. Они и сейчас лежат где-то в глубине старого дома, похороненные под тяжелыми, пыльными альбомами с черно-белыми семейными фотографиями и ветхими документами с желтыми, стершимися краями.

Еще отец вспоминал, как иногда в декабре, из-за внезапной оттепели, во дворе нашего старого дома распускались розы, а на следующий день шел снег, и алые лепестки покрывались белыми хлопьями и замерзали. Сколько снега иногда выпадало, в человеческий рост, так что утром невозможно было открыть дверь на улицу и приходилось рыть в этой снежной гуще длинные туннели. Как дымил большой цементный завод. Когда не было на трубах фильтров, и ветер дул в сторону города, все покрывалось сажей и грязью, и выстиранные вещи, сушащиеся на веревках во дворе, и листья деревьев, и трава.

Мы сидели на маяке до тех пор, пока не становилось совсем темно. Тогда, будто опомнившись, не спеша, мы возвращались домой. Сложно теперь передать ту гармонию звуков и запахов, которая разрасталась к ночи вокруг. Тарахтели сверчки, гудел город, пряно пахла трава по краям дороги, и горы высились впереди. Темные великаны, заслонявшие низкий небосвод, и крупинки звезд. Часто мы останавливались, задрав головы кверху. Я без счету загадывала желания. Звезды здесь падали гроздьями, особенно в жарком августе.

Когда мы возвращались домой, дед уже зажигал во дворе лампу, и миллионы бабочек и мошек с глухим чирканьем начинали биться о матовое стекло светильника. Взрослые пили кофе, дед курил «Беломор», кутаясь в смолистый дым как в пальто, включалось радио, обсуждались какие-то скучные, усыпляющие темы. Но меня спать не гнали, и было хорошо.

III

В мои пять, шесть, десять Новороссийск казался мне чем-то нереальным, городом сказок, поднявшимся из моря лишь на время моего детства. Когда приходил июнь, мы с сестрой теряли покой. Ночами нас терзала бессонница, мы распахивали окна и слушали, как в душной тишине идут на юг поезда. Этот далекий стук колес, гудок тепловоза сводил с ума. И мы мечтали вслух о каменистых новороссийских пляжах, прохладе запущенного садика позади бабушкиного дома и резких порывах норд-оста, приносящего утреннюю хмарь и зябкие рассветы.

И вот в какой-нибудь самый обычный день отец приходил домой и, загадочно улыбаясь, клал на стол билеты. Билеты на поезд. Когда я подросла, маленький Як-40 отменили, а аэропорт в Новороссийске закрыли, потому что дикие северо-восточные ветры сдували хрупкие самолетики в море и не давали легким крылатым машинам садиться на зачарованные земли. Я видела в этом великую тайну живого города – чтобы попасть в сказку, нужно преодолеть сотни препятствий: упругие ветры, высокие горы, перевалы и глубокие туннели. А туннель, прорезавший кавказские горы на пути к Новороссийску, больше сотни лет здесь был один. И, конечно, закопченные своды этой подземной пещеры тоже хранили свою печальную историю. Ее каждый год рассказывал отец.

Новороссийский туннель в свое время спроектировал молодой инженер. Он считался талантливым и подающим надежды. По его проекту с двух сторон горы начали работу две бригады. Они должны были долбить камень с тем, чтобы встретиться друг с другом в определенном месте. Но все отведенные на эту работу сроки проходили, а никаких намеков на встречу не было. Инженера обвинили в непрофессионализме. Каждый день на него сыпались новые и новые обвинения начальства, рабочие тоже не желали трудиться впустую. В конце концов, он не выдержал и застрелился. Через два дня бригады встретились.

Я почему – то все время представляла себе этого инженера. Лет 30ти, с добрыми глазами. Вот он возвращается домой, садится за стол, а к нему весело бежит его маленькая дочь, забирается на колени. Ей интересно, отец вернулся с работы, весь в пыли, с кипой чертежей. Но он отчего-то печален и задумчив. И маленькая складка появилась на лбу, и седина в висках. А потом этот громкий выстрел. И недоумение рабочих, когда на следующий день они услышали грохот по ту сторону скалы, а потом и увидели тех других, которые прорывались сквозь холодный камень им навстречу. И черно-белые фотографии в газетах с сообщением о случившемся. Фотографии, на которых инженер с красавицей женой и маленькой дочерью, а внизу печальная подпись.

И каждый раз, когда поезд нырял в холодное брюхо столетнего туннеля, когда мрак накрывал горячий вагон и слышался металлический лязг колес замедляющего ход тепловоза, я прислушивалась. Мне казалось, что под этими черными от копоти, пахнущими смазкой, сводами бродит где-то неприкаянный дух человека. Он громко вздыхает, так что дрожат каменные стены, и что-то бормочет себе под нос.

Но когда поезд выныривал из гулкой темноты, я моментально забывала все печали и грустные истории и силилась увидеть первый лоскуток изумрудного моря, сверкающий на солнце, запутавшийся в высохших колючках по краям дороги. Здесь лучи белесого светила были настолько горячими, что к концу июля трава выгорала настолько, что, казалось, будто стоит небывало жаркий октябрь. Но все это: сухая желтизна, солнечный жар, интересные истории, иссушенные горы, пыльные дороги, маленькие домики, увитые виноградными лозами, рассеянные козы по обочинам и подмигивающее море, приближающееся с каждым ударом колес о рельсы – все это улыбалось мне и шептало: «Лето, лето, лето, лето». И, прижавшись носом к вагонному стеклу, я повторяла это слово тысячу раз.
Subscribe

  • У улиток с орфографией так себе..

    Сидим на больничном. Я пытаюсь работать, Полина Сергеевна от скуки учит несчастных улиток. У нас ахатины в коробочке. Достала тетрадь, требует от них…

  • Однажды котёнок, мышонок и щенок...

    Моя семилетка очень любит рассказывать истории про котёнка, щенка и мышонка. Этих героев мы выдумали два года назад, когда я собиралась на две недели…

  • Невыразимо прекрасно..

    Виктория Токарева Самый счастливый день (Рассказ акселератки) Нам задали классное сочинение на тему «Самый счастливый день в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments