a_staska (a_staska) wrote,
a_staska
a_staska

Categories:

Татьяна Мэй и чувство Петербурга

Всю неделю, пока я была в Петербурге, я сходила с ума от впечатлений. И хоть я и была уже в этом городе ровно 10 лет назад, также жила неделю в какой-то гостинице, полдня училась, полдня гуляла, осматривала, вникала, но совершенно не поняла тогда ничего об этом месте. Даже не то чтобы не поняла, не почувствовала. А в этот раз (может воспоминания Лихачева так на меня повлияли или другое с тех пор читанное) стоило нырнуть в подворотню дома 58 по бывшей Бассейной, потом во второй двор налево, потом по столетней истоптанной лестнице на третий этаж, войти по длинным, кривым коридорам в очень старую квартиру с высоченными потолками, пережившую и царское время, и революцию, и коммунальное житье, и блокаду, и меня накрыло.



Я весь вечер мерила эту крошечную квартирку шагами, выглядывала во двор-колодец, слушала звуки. За соседней стеной шла жизнь - играло фортепиано, плакал ребенок, готовили еду, беседовали о чем-то. Я даже на время сама перестала дышать, затаилась и прислушивалась к этим звукам, как будто были они не из настоящего, а из прошлого. И в этой тишине я вдруг услышала, как начал дребезжать шкаф. Я долго не могла понять, что это, а когда до меня наконец дошло, я тут же вспомнила прекрасного Сашу Васильева с его "так тихо, что я слышу, как идет на глубине вагон метро".

Да и вообще все эти дни мне бесконечно снилась музыка. Таких музыкальных снов у меня, пожалуй, никогда не было. А утром я вставала и шла в булочную № 45 на углу этого старого дома и покупала что-то к завтраку. Я шла среди этих удивительных фасадов и изо всех сил представляла себе город 20-40-60 лет назад. И понимала, что неистово завидую тем, кто рос в этих "декорациях", для кого эти задники были привычным фоном жизни. Не безликие пяти и девятиэтажки с разбитым серым бордюром и чахлым тополем во дворе, а вот эта неимоверная красота, которая несла в себе свои по большей части печальные и трагические истории.

И мне совсем не хотелось выбираться ко всем этим избитым туристическим местам. А хотелось бродить по этим грязным, старым дворам и рисовать в воображении простую петербургскую или ленинградскую жизнь. Всё это роилось у меня в голове, пока я не наткнулась на тексты удивительной Татьяны Мэй. И тут я поняла, что лучше я не выдумаю, не скажу. Это именно то, что я чувствую.

«Как вы думаете, я буду интересно рассказывать?» — с этого вопроса в соцсетях началась история экскурсий по Петербургу Татьяны Мэй. Ее экскурсии уже 10 лет притягивают туристов — от школьников до министров, от рязанцев до вашингтонцев.

ЖИВОЙ. Мне интересен живой Петербург. Мы заходим во дворы, смотрим на окна — в одном воблу вяленую вывесили, а из другого тетка выглянула с белым котом, и она рукой нам машет. Я всегда готова к тому, что жители зажмутся — петербуржцы не очень-то любят постороннее внимание. Вежливые, но душа не нараспашку. И дорогого стоит, когда они улыбаются. Или заходим на Моховой во двор дома страхового общества «Россия», там гуляет старушка с собачкой, та к нам через лопухи запрыгала, экскурсанты засюсюкали, а старушка с гордостью говорит: «Подумаешь, собака! Вы посмотрите на наш ансамбль Бенуа!». Такие вещи не почувствуешь, когда едешь в туравтобусе или плывешь по рекам и каналам. Почему у меня пешие прогулки — ты сам становишься немножко петербуржцем, даже если приезжий, вплетаешься во взаимоотношения жителей. И я пытаюсь показать, что Петербург живой, он дышит, он с тобой разговаривает.

СПРЯТАННЫЙ. У меня инстинкт: если вижу, что дверь открыта, — захожу. Черный ход, страшный — неважно. Я это называю «полазать по жилетным карманам Питера» — по его черным лестницам, дворам, переулкам: чем-то напоминает, как Гулливера исследовали лилипуты. Так мы с группой в районе улицы Некрасова заскочили в парадную, а там остатки от фонаря газового освещения дореволюционного! Металлическая трубка на стыке лестничных перил, которая тянется наверх, и если не знаешь, что это такое, не обратишь внимания — так, железная фигня. Или на Васильевском: зашла я с черного хода в какой-то домишко, поднимаюсь — вижу нишу, заложенную кирпичом. Я только дома поняла, что это — сортир на черной лестнице с дореволюционных времен. Причем у него не было дверей — вот спускается кухарка, юбки вскинула, присела и пошла дальше. Драгоценная находка, раньше про такое только читала.

СЛУЧАЙНЫЙ. Или идем по улице Чехова, и вдруг подвальчик — скромный, страшненький, с табличкой на двери: «Балетный участок». Это мастерская, где делают пуан­ты. Сюда можно заглянуть и купить маленькие, с палец размером, сувенирные пуанты. Экскурсанты в восторге.­ Такое запомнится на всю жизнь: как шел по улице, где когда-то гулял Суворин, Чехов, Буренин, и в подвальчике балетного участка ты один, а не толпа туристов, купил сувенир. Вот такие штуки делают экскурсию и восприятие города. Или на улице Репина мы познакомились с куклами Саши Лузанова — петербургского кукольника. Он помещает фарфоровые фигурки, словно из XVIII века, на старые фасады, где отвалилась штукатурка. Производит ошеломительное впечатление.

ДВОРОВЫЙ. Дворы может найти каждый, но не все чувствуют, как это здорово. У меня были смешные эпизоды — человек попадает в наш двор, оглядывается, оттопыривает губу: «А что это у вас все такое страшное, на что смотреть-то?» Есть выражение «красота в глазах смотрящего». Показываю я какие-то надписи на стенах, и многие видят то, что вижу я, улыбаются, радуются, они понимают. Это как во дворе дома Мурузи одно время было корявыми буковками выведено: «Никто никогда не задумывался о необходимости штата Висконсин». И все, больше ничего. По-моему, это просто офигенно. Как сказал один мой экскурсант в диком восторге: вот она, эта знаменитая питерская шиза.

НЕЦЕНЗУРНЫЙ. А в районе улицы Короленко во дворе, у спуска в дворничий подвал, огромными злобными буквами красуется на стене: «Не срать! Не ссать! Дам пизды!» И это тоже достопримечательность в своем роде.

РЫНОЧНЫЙ. Когда вожу людей в Апраксин двор, бывает, они пугаются: ой, а зачем вы нас привели в такое мес­то? Хотя я считаю, что Апраксин двор — одна из фишек Петербурга, не дай бог это все когда-нибудь снесут, я просто сама лично лягу под бульдозер. Но это нормальная человеческая реакция: все разные. Там облезлые корпуса, торговцы кричат. А для меня — лучшая иллюстрация того Апраксина рынка, дореволюционного. Он же всегда был шумный, дешевый, там орали — неграмотный люд не мог прочесть вывески, потому главный рупор зазывалы была луженая глотка. И торговали-то всегда «понаехавшие», только не южане, как сейчас, а ярославцы.

СОХРАНЕННЫЙ. Чаще всего хожу по доходным домам и дворам. Дворы — наша визитная карточка не меньше,­ чем Эрмитаж. В них до сих пор встречаются каретники, где раньше ставили экипажи, и кое-где поилки для лошадей, например на Фурштатской. Встречается такая штука, как декроттуар — это маленькие скребочки у входной двери, о которые можно почистить обувь. Один из них, гнутый и страшненький, стоит у входа в «Башню» Вячеслава Иванова (дом на углу Таврической и Тверской улиц) — место, где собиралась вся элита Серебряного века. Когда ты понимаешь, куда ведет эта дверь, и представляешь, что здесь чистил ботинки Блок или Гумилев, это производит сильное впечатление.

ЛЮБОВНЫЙ. На наше счастье, осталось много воспоминаний. Читаешь Набокова, как он еще гимназистом встречался со своей подружкой Валей Шульгиной. На улице в дореволюционном Петербурге целоваться было не принято, да и холодно, и шли они, например, в музей императора Александра III, ныне Русский, в 30-й зал. Одно дело, когда сейчас ты попадаешь в Русский музей просто так, и совсем другое, когда идешь в тот самый зал, где целовался Набоков с Валечкой. Такие детали украшают и город, и жизнь нашу, и вообще все.

НЕОЖИДАННЫЙ. Люблю что-то известное, миллион раз виденное, подать с такой точки, что — «Ой, а как это?». Завожу, например, во дворы Конюшенного музея и показываю Спас-на-Крови из-за страшных и облезлых флигелей. Собор обычно видится в роскошных декорациях, поэтому контраст удивляет даже петербуржцев.

ЛЮБИМЫЙ. Коломну люблю. Это такая вещь в себе, потому что нет метро, торговых и бизнес-центров, она на отшибе и там многое сохранилось. Когда выходишь на набережную Крюкова канала, видишь 2-этажный домик, где умер Суворов. Он какой был, такой и остался с конца XVIII столетия. Коломна немноголюдная. В Петербурге силен гений места, он сохраняет особенность района или здания. Например, там, где всегда торговали, до сих пор торгуют — Апраксин двор. Там, где в конце XIX века была психиатрическая клиника (5-я линия Васильевского острова), сейчас наркологическая больница. Коломна тоже такой район. Про нее Гоголь любил писать, селил здесь своих персонажей — «пепельных людей» — бедных, неброских, отставных. Коломна и сейчас напоминает ту, гоголевских времен.

ДОСТОВЕРНЫЙ. Я все больше ценю Достоевского — уже со своей колокольни: у него огромное количество подробностей. Вот он упоминает, что весной всех как ветром сдувало из Петербурга на дачи. А почему? Строительство доходников шло летом, а это стук, грохот и пыль. Кроме того, город наводняли работяги, как сейчас гастарбайтеры, только со Средней Волги. Простой народ в выражениях не стеснялся, и не все желали подставлять уши своих детей, воспитанных французскими гувернантками, под могучий русский язык. Но главное, у нас долго не было общегородской канализации. Она появилась после Второй мировой войны. И все добро, что производит прогрессивное человечество в сортирах, сливалось во дворы в выгребные ямы. И с началом летнего тепла все это дело воздух не озонировало, а совсем наоборот. Если бы мы сейчас вошли в такой двор, в обморок бы упали, а тогда жили, принюхавшись, только форточки во двор не открывали.

НЕРАСКРУЧЕННЫЙ. Шоколадные места не сдам, это моя профессиональная фишка. Да и у жителей тех заветных дворов и парадных, куда все хотят попасть, есть право на личную жизнь и свое пространство. Широкая слава добра не приносит — жильцы озвереют и закроют все, как случилось с башней грифонов на Васильевском — там чуть ли не пулеметы стоят. Или дом с ротондой на Фонтанке — раскрутили, в результате туда перестали пускать. Дом Бака на Кирочной с воздушными галереями — двор пока еще доступен, парадная — уже нет.

ЗАКРЫТЫЙ. Сознательно не завожу ключи, которые отпирают все двери. И мы чаще всего заходим, если нам говорят: «Входите», ну или, во всяком случае, жильцы не против. А так заходить — можно нарваться на скандал, зачем это. Был и у нас эпизод в доме на Кронверкской: выходила жительница, впустила «только посмотреть», но поджав губы, предупредила — у нас охранник. Тут он сам выходит и со ступеньки выше, что выглядело довольно комично, начинает орать, указуя нам перстом на выход: «Вон! Пошли все вооон!».

ОСОБЫЙ. Если это и миф, что Петербург особенный, то миф явно себя воспроизводящий! Вот объявление на водосточной трубе дома на Шпалерной: «В понедельник в 21.45 я вышел в магазин за продуктами и услышал из окна этого дома гениальное музыкальное произведение. Житель квартиры, пожалуйста, напишите название произведения смской или на этом листе». Да, это ужасно трогательно — такие питерские взаимоотношения. Или в подворотне укоризненно воззрился сквозь очки отпечатанный на принтере Грибоедов, под которым назидательно сообщается: «Грибоедов не мусорил. Попробуй и ты». Ниже кто-то строптивый вступил в полемику, накорябав на стене карандашом: «А Мусоргский?». Люблю не могу.

ИРОНИЧНЫЙ. У кафе в районе Аничкова моста объявление: «Бросать пить в такое сложное для страны время — подло». Ну смешно же! Еще чудесное — может смело вой­ти в золотой фонд питерских мифов и легенд — на Рубинштейна: «В связи с потрясающей погодой команда бара такого-то уехала пить вино и смеяться». Да у нас и жители как экспонаты — какие таблички вывешивают: «Отличная квартира по взносу квартплаты». Такие мелочи Петербург делают не меньше, чем дворцы, доходные дома, реки и каналы.

ЗАПУТАННЫЙ. Приезжие обалдевают от нашей нумерации квартир в старых районах. Например, на парадной лестнице совершенное безумие: 1, 2, 56, 3, 57, 4, 5. После революции, когда начали всех уплотнять, квартиры делили и присваивали получившемуся отдельному жилью новый номер — последний в ряду. Так соседями-квартирами оказывались № 2 и № 56. Были квартиры барские — со входом в парадную лестницу, и прислуги — с черного хода, их все тоже делили. Сквозная нумерация: когда первая парадная на 1-м этаже — это квартиры 1–4, а 5–8 — на 1-м этаже второй парадной — то есть не вертикально идет нумерация по этажам, а горизонтально — по парадным. Номер за последней квартирой на первых этажах возвращается на 2-й этаж первой парадной.

СНОБСКИЙ. Когда пишу в «Фейсбуке» о Петербурге, это многих раздражает: мол, вы там в Питере думаете, что вы такие вежливые, культурные, а на самом деле у вас засранные парадные. Многим кажется, что я выпячиваю особость Петербурга и петербуржцев. Но, ей-богу, не специально — что вижу, то и описываю.

ПРИЕЗЖИЙ. «Коренные петербуржцы» — да их с гулькин нос осталось. Целый пласт русской жизни был выбит как молотком. После революции сколько уехало, было расстреляно, погибло в период военного коммунизма, затем кировский поток, блокада, Ленинградское дело. Большая часть населения Петербурга — это понаехавшие или потомки понаехавших. Но такое ощущение, что марка города обязывает ей соответствовать. Видела, как в транспорте молодые ребята навеселе бузили, и женщина сказала им строго: «Вы что? Вообще-то в Петербурге находитесь». И они как-то притихли.

ГОПНИЧЕСКИЙ. Конечно, у нас есть и гопники, куда же без них, да они были и в дореволюционном Петербурге. Взять хотя бы так называемый Русский Манчестер с его рабочими слободами — ныне это Невский район. Достаточно роман Горького «Мать» открыть, там все описано.

СВОЙ. В Петербурге живу с 1988 года, приехала после школы. За столько лет вжилась, вросла в него, а он в меня. Чувствую его своим, и смею надеяться, что это у нас взаимно.

МИСТИЧЕСКИЙ. Я не мистик, но бывают удивительные совпадения. Шла к метро по 8-й линии, открылась справа дверь — выходил мужчина, я под его руку поднырнула. И, как в дурном сне, — он закрывает дверь снаружи на большой железный ключ. А домофона нет. Звоню по квартирам — гробовая тишина. Сажусь на ступеньку и сижу как идиот. Вдруг открывается дверь, оттуда высовывается совершенно хармсовская старушка с загипсованной рукой. Я ей — можете выпустить? Сейчас, говорит. И ключ достает. А я спрашиваю: «Почему дверь такая странная?» — «Да у нас тут весь город вечно сидел днями и ночами на ступеньках, а мы бедные, выбрали дверь подешевле». Выхожу я на волю — и замечаю пыльную мемориальную доску: «В этом доме в декабре 1930 года поэт Осип Мандельштам написал “Я вернулся в мой город, знакомый до слез”». А для меня ничего выше нет Пушкина и Мандельштама. То есть не зря, выходит, мне открылась именно эта дверь.

Надежда Куликова, газета "Мой район", 2 сентября 2016

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments